Любовная лирика Владимира Маяковского — это бунт чувства против мещанской обыденности, крик души, разрывающей шаблоны традиционной поэзии. В его стихах любовь предстаёт как космическая сила, способная перевернуть мир, как трагедия непонимания и как высшее оправдание существования поэта. Маяковский говорит о любви языком гиперболы и метафоры, превращая личное переживание в событие вселенского масштаба. Его лирический герой то нежен до самозабвения, то яростен в своём отчаянии, но всегда — предельно искренен. Эта подборка представляет разные грани любовной поэзии Маяковского — от ранних футуристических экспериментов до зрелых произведений, где за дерзостью формы скрывается глубочайшая человечность.
Список стихов
показать
Лиличка! Вместо письма
Дым табачный воздух выел.
Комната —
глава в крученыховском аде.
Помнишь,
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День еще —
выгонишь,
может быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас.
Все равно
любовь моя —
тяжкая гиря ведь —
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом уморят —
он уйдет,
разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей,
мне
нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон —
царственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он
любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
ни один не радостен звон,
кроме звона твоего любимого имени.
И в пятьдесят,
и в двести
буду так,
в переулочке стоя,
сказать:
«Я тут стоял,
и буду так стоять...»
Облако в штанах
Вы думаете, это бредит малярия?
Это было,
было в Одессе.
«Приду в четыре», — сказала Мария.
Восемь.
Девять.
Десять.
Вот и вечер
в ночную жуть
ушел от окон,
хмурый,
декабрый.
В дряхлую спину хохочут и ржут
канделябры.
Меня сейчас узнать не могли бы:
жилистая громадина
стонет,
корчится.
Что может хотеть такая громадина?
А громадине многое надо!
Мне,
громадному,
столько надо,
а что оно —
душа одна,
она —
и та
без башмаков!
Входите, Мария Ивановна,
не бойтесь —
из тучи глаз
не будет бить электричество.
Сядьте,
не мучьте —
не тронусь,
я —
хороший.
Я люблю
Обыкновенно
так —
любовь —
это либо
тяжкий крест,
либо
«он мил»
да «он хорош».
Для меня же
вся —
и та,
и эта —
пустяки:
любить —
это с простынь,
бессонницей рваных,
срываться,
ревнуя к Копернику,
его,
а не мужа Марьи Иванны,
считая
своим
соперником.
Если б был я
маленький,
как Великий океан, —
на цыпочки б волн встал,
приливом ласкался к луне бы.
Где любимую найти мне,
такую, как и я?
Такая не уместилась бы в крохотное небо!
О, если б я нищ был!
Как миллиардер!
Что деньги душе?
Ненасытный вор в ней.
Моих желаний разнузданной орде
не хватит золота всех Калифорний.
Если б быть мне
косноязычным,
как Дант
или Петрарка!
Душу к одной зажечь!
Стихами велеть истлеть ей!
И слова
и любовь моя —
триумфальная арка:
пышно,
бесследно пройдут сквозь нее
любовницы всех столетий.
Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви
Товарищ Костров,
сердца
стальных людей
не занимай
любовной дребеденью...
А я
все чаще
замечаю,
что меня
за здорово живешь
не удивишь
и не обрадуешь.
Что верно,
то верно.
Слава —
это я,
работал —
мастер я,
но главное,
Костров,
что я
не мастак дивиться
на радости мелочные.
Но вот
иногда
вдруг
Париж
заткнется весь,
весь город
сделается
тише.
И вдруг
вырастет
до неба
прямо из мостовой
улыбка
или
твоя
милая рожица.
Неоконченное
Я волком бы
выгрыз
бюрократизм.
К мандатам
почтения нету.
К любым
чертям с матерями
катись
любая бумажка.
Но эту...
Я
достаю из широких штанин
дубликатом
бесценного груза.
Читайте,
завидуйте,
я —
гражданин
Советского Союза.
И я бы
разрывался на части,
и меня
не хватило б,
что б каждому
по любви
досталось.
Но было б
богатство такое —
весь мир
на ноги б поставил,
прислонясь к тебе,
не растратя любовь попусту.
Про это
Не домой,
не на суп —
в сумасшедший,
в этот
дом сумасшедший,
где орут этажи,
подымаясь,
на жильца этажом предыдущим.
Хорошо,
когда в желтую кофту
душа от осмотров укутана!
Хорошо,
когда брошенный в зубы эшафоту,
крикнуть:
— Пейте какао Ван-Гутена!
Хорошо,
когда синеет в луже
жёлтая кофта из окна!
Но что же,
когда
душа —
наружу
и к душе
нужна
душа —
одна!
Любовь
это жизнь,
это главное.
От нее
разворачиваются
и стихи
и дела.
Любовь —
это сердце всего.
Если оно прекратит работу,
всё остальное
отмирает,
делается лишним.
Послушайте!
Послушайте!
Ведь, если звезды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — кто-то хочет, чтобы они были?
Значит — кто-то называет эти плевочки
жемчужиной?
И, надрываясь
в метелях полуденной пыли,
врывается к богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит —
чтоб обязательно была звезда! —
клянется —
не перенесет эту беззвездную муку!
А после
ходит тревожный,
но спокойный наружно.
Говорит кому-то:
«Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Да?!»
Послушайте!
Ведь, если звезды
зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!
А вы могли бы?
Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочёл я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?
Ко всему
Если
умереть мне случится —
помирать буду в бане.
Дайте мне
полцарства ванной —
и будь я проклят,
если сразу
не скажу
спасибо.
Скажите сестрам,
Люде и Оле, —
мне уже
не больно.
Эту
ночь,
спасибо,
хорошо прожил я.
В хорошем
отношении
к лошадям
я был превзойден лишь
хорошим отношением
лошадей ко мне.
Любовь —
это главное.
От нее
разворачиваются
дела и песни.
Люблю
Это было с бойцами,
или страной,
или в сердце
было моём.
Эта ночь
и было на сердце —
и под сердцем
это
то.
Любовь —
не просто бубенчик в груди,
не просто
сюсюканье нежностей глупое.
Люблю —
и хочу,
чтобы все
до последней души
кричали,
делали,
шли
со мной.
Хочу,
чтобы каждое
сердце
клокотало,
как реки
весной,
ломая лёд.
Люблю —
это значит:
во тьме,
над картой склоняясь,
мучиться,
как двое,
чтобы взошло
твоё
доброе утро,
чтобы день
заря
начинала хороший.
Ночь под одеялом
Мне не спится,
ночь —
улица,
фонарь,
и под одеялом
тесно душе.
Выйду,
встану
к фонарю,
как влюблённый,
смотрящий
на окна,
где свет
ещё не погашен.
Люблю тебя,
как сорок
миллионов,
люблю,
как море —
невозможно вычерпать.
Люблю,
как небо
над Москвой ночною,
люблю,
как площадь,
гулом наполненную.
Мне не надо
звёзд в подарок,
мне не надо
золотых созвездий —
мне б
твою
ладонь
в ладони,
мне б
твоих
бессонниц
эхо.
Флейта-позвоночник
Я сегодня
сижу
разобранный,
будто
механизм,
вывернутый наизнанку.
Любовь моя —
тяжкая ноша,
тащу её,
не роняя,
потому что
ты
единственная,
кому
играет
флейта
моего позвоночника.
Если б мог
разорваться
на части,
на клочья,
чтоб
каждому
по кусочку
моей любви досталось!
Но нет —
весь я
твой,
целиком,
неделимый,
как боль,
что гложет
день и ночь,
бесконечно.
Ты —
мой крест
и моё воскресенье,
ты —
мой ад
и моё спасение.
Разговор на Одесском рейде
Море
уходит вспять.
Море
уходит спать.
Как говорят,
инцидент исчерпан.
Спать —
и я бы мог,
но мне
не спится.
В горле
горчит.
Душа
выворочена наизнанку.
Любовь —
не нежность,
не воркованье голубков.
Это —
когда
на рёбрах
вместо сердца —
динамитный заряд,
когда
от крика
небо
становится дыбом,
когда
ты знаешь:
она —
единственная,
без которой
задохнёшься в мире,
будто
воздуха не хватает.
Море
уходит спать.
А я —
не сплю.
Не могу.
Люблю.
Письмо Татьяне Яковлевой
Красавица,
в венке
цветов атласных,
иди,
к чертям
твои красоты!
Любовь моя —
броненосец,
пушками
в сердце бьёт.
Не для тебя,
не для салонов парижских
я
строки
стальные
рифмовал!
Мне
не надо
нежностей
твоих,
глупых,
как сюсюканье младенца.
Мне б
твоё
сердце,
горящее,
как в доменной печи,
мне б
твою
душу,
восстающую,
как в революции масса!
Но ты —
буржуйка,
тебе
милее
брильянты да шёлк.
А я —
уйду,
уйду
в толпу,
в народ,
туда,
где
сердца
бьются
не в такт вальса,
а в такт
работы,
борьбы,
любви!
Последняя страница
Кончаю.
Больше
ничего
не надо.
Любовь
моя
ушла,
как уходит
последний поезд
с перрона.
Я стою
один,
огромный,
как памятник
самому себе,
не нужный
никому.
Если б
можно
вырвать
сердце
из груди,
швырнуть бы
под ноги,
растоптать,
как окурок!
Но нет —
оно стучит,
упрямое,
тупое,
отбивает
ритм
твоего
ушедшего имени.
Люблю.
Всё равно.
Несмотря ни на что.
Люблю —
до последнего
стука
в висках,
до последнего
выдоха,
до последней
строчки.
Люблю.
